«Большая честь быть первыми в этом направлении»

Путь Узбекистана к первой АЭС

Еще в 1980-х годах ученые Узбекской ССР всерьез обсуждали строительство атомной станции — и почти забыли об этой идее после распада Советского Союза. Сегодня, когда проект узбекистанской интегрированной АЭС с реакторами большой и малой мощности уже находится на стадии реализации, директор Института ядерной физики Академии наук Республики Узбекистан Илхам Садиков рассказывает о работе над этим проектом и своем участии в ней — от подготовки первых меморандумов с «Росатомом» до выбора площадки.

Илхам Садиков

Директор Института ядерной физики Академии наук Республики Узбекистан

Судьбоносное решение

— Илхам Исмаилович, вы всю свою трудовую деятельность посвятили Институту ядерной физики и возглавили его в 2020 году. Что изменилось в институте за это время? Повлияла ли на работу перспектива строительства АЭС?

— В Институте ядерной физики я работаю с 1986 года, уже 40 лет. Начинал с должности инженера и прошел практически все ступени, которые есть в институте для научных сотрудников: младший и старший научный сотрудник, заведующий лабораторией, заместитель директора. В 2020 году стал директором.

Если говорить о переменах, то начались они в 2017 году, когда президент республики Шавкат Мирзиёев впервые объявил, что Узбекистан решил развивать собственную атомную энергетику. После этого институт стал одним из самых активных участников работ по подготовке к строительству станции. Мы участвовали в выборе потенциальной площадки, а я лично готовил первые документы — меморандум о сотрудничестве в области использования атомной энергии между «Росатомом» и Академией наук Узбекистана, а затем два межправительственных соглашения: о сотрудничестве в области мирного использования атомной энергии и о сооружении в Узбекистане атомной станции российского образца.

Все эти документы готовились при непосредственном участии Института ядерной физики. А в 2019 году в институте появилось самое крупное на тот момент научное подразделение — отдел атомной энергетики и ядерных технологий, и мы начали проводить исследования именно в этом направлении.

— Как для вас лично как для ученого-ядерщика, выбравшего путь в науке еще в советское время, ощущается момент, когда в стране начинают строить атомную станцию, причем не простую, а гибридную?

— О строительстве атомной станции в Узбекистане мы мечтали еще в 80-х годах прошлого века. Тогда было отобрано около 70 потенциальных площадок, и планы были вполне серьезными. После распада Советского Союза эти планы забылись.

В 2001 году по инициативе тогдашнего президента Академии наук и директора нашего института Б. С. Юлдашева был проведен большой научный семинар по строительству АЭС в Узбекистане с участием Министерства водного хозяйства и Института сейсмологии Узбекистана, а также российских специалистов, в том числе из Курчатовского института. Рассматривались разные типы энергетических реакторов, все было серьезно, но руководство страны тогда относилось к атомной энергетике скептически, и нам сказали больше не поднимать эту тему. С тех пор ни в одном плане института атомная энергетика даже не упоминалась.

Как я уже сказал, все изменилось в 2017 году. Уже через несколько месяцев после выборов Шавкат Мирзиёев объявил решение о создании атомной энергетики в стране. Для нас это было очень хорошим знаком, и мы сразу подключились к этой инициативе. А решение построить именно гибридную станцию — с реакторами большой и малой мощности на одной площадке, два РИТМ-200 и два ВВЭР-1000, — стало во многом уникальным, такого решения прежде в мире не принимали. Для нас это большая честь — быть первыми в этом направлении.

— Расскажите, как давно ваш институт работает с российскими партнерами и что для вас значит участие в таких проектах, как исследовательский реактор МБИР?

— С российскими организациями, в первую очередь с научными институтами атомной отрасли, мы сотрудничаем очень давно. Курчатовский институт курировал работу нашего реактора еще с 1960-х годов, и мы всегда советовались с коллегами при возникновении технических вопросов.

Наш реактор ВВР-СМ все время работал на топливе, произведенном в России. В 1970-х годах прошла модернизация реактора, и мощность реактора увеличилась с 2 до 10 МВт, то есть в 5 раз. И топливо реактора тоже изменилось: от ТВС с обогащением 10% перешли на ТВС с обогащением 90%, затем с 36%, сейчас используется топливо с обогащением 19,6%. Все эти новые виды топливных сборок проходили первые реакторные испытания именно в нашем институте.

В декабре прошлого года получили два новых типа топливных сборок — с урансилицидным композитным материалом и с оксидом урана высокой плотности. С апреля этого года мы начали испытания этих экспериментальных сборок. Сотрудничество продолжается: сейчас ведутся переговоры об испытаниях еще одного, пластинчатого топливного элемента.

Место для АЭС

— Как ученые вашего института участвовали в выборе площадки и адаптации проектной документации под климатические условия Узбекистана?

— В инженерных изысканиях на потенциальных площадках участвовало много организаций, в том числе и наш институт, но непосредственно исследования грунтов проводили другие компании, поэтому подробно рассказать об этой части я не могу. Наш институт в основном занимался экологическим и радиационным мониторингом этих площадок. При этом в самом первом выборе потенциальных площадок я участвовал лично.

— В 2000-е в прессе обсуждалось, что строительство АЭС в Узбекистане спорно из-за сейсмической активности региона. Как ситуация оценивается сейчас?

— Сейсмичность региона с тех пор не изменилась, дело было в другом: тогда в руководстве страны существовало отрицательное отношение к ядерной энергетике в целом. Помню, как в те годы из названий лабораторий убирали само слово «ядерное»: лабораторию ядерной физики закрыли, ядерную химию переименовали в радиохимию. Сейсмичность в тот период просто использовалась как формальный повод.

Сегодня мы понимаем, что современные реакторы строятся и в девятибалльных сейсмических зонах, например в Бангладеш и Турции. Станция всегда строится с большим запасом прочности: если площадка находится в семибалльной зоне, реактор проектируется под восьмибалльную. Так что с сейсмической точки зрения никаких серьезных ограничений или опасений сейчас нет.

В ожидании трудоустройства

— В одном из интервью вы говорили, что молодежь в Узбекистане стала интересоваться ядерной физикой. Связываете ли вы этот интерес с новостями о строительстве станции?

— Да, интерес к физике, и особенно к ядерной физике, резко вырос сразу после того, как в 2017 году было объявлено о решении развивать атомную энергетику. Конкурсы на физические факультеты вузов сильно увеличились.

Помню случай, когда «Росатом» выделил квоту в 15 мест на магистратуру в НИЯУ «МИФИ». Заявления подали 380 выпускников школ. Мы провели трехэтапный отбор, чтобы из 380 оставить 30 человек, а из этих 30 профессора МИФИ, приехавшие в Ташкент, должны были отобрать 15. Но выбор лучших из 30 сильных ребят оказался очень сложным. Когда об этом узнал генеральный директор «Росатома» Алексей Лихачев, он сказал: удвоим квоту и возьмем 30 человек. Так и сделали.

А когда в прошлом году в Джизакской области проходили общественные слушания по будущей площадке станции, около 90% вопросов касались одного: как устроиться на работу на станцию и куда для этого нужно поступать.

— Что вы говорите тем жителям Джизакской области, которые опасаются соседства с атомной станцией?

— Я уже не раз выступал с докладами перед студентами и преподавателями Джизакского педагогического университета, перед жителями в махаллях (местных общинах. — Примеч. ред.), выступал по телевидению. И всегда говорю так: для атомной станции первое — это безопасность, второе — снова безопасность, третье и четвертое — тоже безопасность и только потом уже экономические и технические вопросы.

Во всем мире было построено более 900 энергетических реакторов, сейчас работает около половины из них. Крупных аварий было всего три — на АЭС в Три-Майл-Айленде, Чернобыле и Фукусиме. Что касается АЭС «Фукусима», от радиационного облучения там погибло ноль человек, ведь жертвы цунами не связаны напрямую с самой аварией на станции. И все три реактора, о которых идет речь, были спроектированы еще в 1950–1960 годах. Современные реакторы подорожали по сравнению с ними в разы именно из-за обеспечения требований безопасности, и ни одна другая отрасль не регулируется так строго, как атомная.

Люди, с которыми я говорю, действительно постепенно меняют отношение, у них уходит ничем не подкрепленный страх. Я всегда объясняю, что если посмотреть на весь жизненный цикл атомной отрасли, от добычи урана до получения электроэнергии, показатели профессиональных заболеваний и смертности в ней намного ниже, чем во многих других отраслях, именно потому что здесь особенно заботятся о безопасности и здоровье работников.

Атомный городок

— Узбекистан занимает лидирующие позиции в мире по запасам и добыче урана. Обсуждается ли учеными локализация отдельных элементов топливного обеспечения станции внутри республики?

— Этот вопрос рассматривается уже на государственном уровне, есть соответствующие постановления Кабинета министров. В стратегии развития Узбекистана заложена задача повышать добавленную стоимость добываемого урана. Не просто продавать сырье, а получать готовую продукцию, например окись урана. Есть также планы по производству гексафторида урана. Об обогащении урана речи пока не идет, все-таки это вопрос не только технический, но и политический. А вот работа над получением соединений в виде окиси или гексафторида в ближайшее время может начаться.

— Глава «Росатома» Алексей Лихачев говорил о концепции создания атомного города вокруг будущей станции. Собирается ли институт интегрироваться в его инфраструктуру, открыть филиал или лабораторию?

— Я бывал в нескольких таких городах: в Сосновом Бору рядом с Ленинградской АЭС, в Нововоронеже, в Островце в Беларуси. Похожий городок со всей инфраструктурой появится и рядом с будущей станцией в Джизакской области.

Там наверняка потребуются и научные исследования: территорию вокруг станции нужно будет постоянно мониторить. Мы уже заключили контракт на радиологические изыскания и мониторинг территории, с мая уже дважды выезжали на отбор проб, и эта работа продолжится и после запуска станции. У нашего института уже есть опыт создания локальных лабораторий — например, на Навоийском металлургическом комбинате и в Зарафшане, где велась добыча золота и урана. Возможно, подобная лаборатория появится и здесь, чтобы постоянно вести радиологический мониторинг этой территории. Но пока об этом речи нет.

Взгляд в будущее

— Как вы видите будущее Узбекистана, когда станция уже будет работать? Как ее появление изменит энергетику, науку, медицину, промышленность страны?

— Сейчас я много встречаюсь со студентами, школьниками, с жителями разных областей Узбекистана, и большинство спрашивает об одном: станет ли лучше с электричеством, прекратятся ли перебои, особенно зимой.

На сегодня Узбекистан является энергодефицитной страной. Мы надеемся, что после запуска станции ситуация изменится и мы станем энергоизбыточными: то, что сейчас приходится импортировать, возможно, сможем даже экспортировать. Но атомная станция — это не просто обеспечение электроэнергией, это новый шаг в жизни всей страны. Она дает импульс развитию не только энергетики, но и практически всех высокотехнологичных отраслей: химической промышленности, производства строительных материалов, металлургии, где потребуются новые марки металла и цемента. На каждое рабочее место на самой станции создается около 10 рабочих мест в смежных отраслях. Можно вспомнить пример США, где создание первых ядерных технологий в 1940-х годах дало резкий толчок развитию химической и металлургической промышленности. Надеемся, что в Узбекистане произойдут похожие процессы.