«Сделать страну и мир чище, светлее, богаче»

Василий Тинин — о том, как развивается система обращения с РАО и ОЯТ с учетом потребностей двухкомпонентной платформы ядерной энергетики

Директор по государственной политике в области РАО, ОЯТ и ВЭ ЯРОО госкорпорации «Росатом» Василий Тинин рассказал «Вестнику атомпрома» о концептуальных основах работы в области бэкенда и о том, почему даже сложные задачи не являются неразрешимыми.

— Василий Владимирович, завершившийся 2025-й в отрасли назвали «годом решения нерешаемых задач». В контексте работы с опасным ядерным наследием это, скорее, было «десятилетие решения нерешаемых задач». Расскажите, на каком этапе сейчас находятся соответствующие проекты. Что уже удалось реализовать, а что еще предстоит сделать?

— Вы правы: работа с бэкендом, куда входит и решение проблемы опасного ядерного наследия, — это действительно многолетний системный процесс, требующий комплексного подхода. К сегодняшнему дню в стране сформирована стройная государственная система по обращению с опасными радиоактивными материалами. Российское законодательство в сфере обращения с РАО сегодня — одно из самых жестких в мире, и вся государственная политика в области обращения с отходами строится исходя из приоритета безопасности для людей и окружающей среды. Никаких острых задач и проблемных объектов у нас не осталось. Но мы к этому шли даже не одно десятилетие.

В начале 2000-х ситуация с заключительным этапом жизненного цикла ядерного топлива оценивалась как крайне сложная. Хранилища на площадках АЭС были заполнены до критического уровня в 96%, мощностей по переработке ОЯТ не хватало, отсутствовали централизованные хранилища ОЯТ и РАО. Объем ОЯТ достиг 16 тыс. тонн и ежегодно прирастал в объеме до 600 тонн. Не было мощностей по захоронению твердых отходов, а вопрос жидких был решен лишь частично. Имелось более 2 тыс. ядерно и радиационно опасных объектов — здания научных и производственных предприятий, суда, промышленные уранграфитовые реакторы первых поколений и др.

К такой ситуации привела не столько эпоха становления отрасли, когда в кратчайшие сроки было необходимо реализовать наш оборонный атомный проект, сколько именно отсутствие системного подхода, механизмов нормативного регулирования. Масштабы наследия не были оценены, объекты не инвентаризованы. Как следствие, не были понятны и финансовые обязательства. Не было достаточного объема мощностей и технологий для обращения с ОЯТ и финальной изоляции РАО. Отсутствовал опыт масштабных работ по выводу из эксплуатации объектов наследия, консервации хранилищ. Не было централизованной системы радиоэкологического мониторинга.

— Тяжело это слышать, но к сегодняшнему дню ситуация, очевидно, изменилась?

— Изменилась, и кардинально. Сейчас система выстроена по четким правилам, заключительная стадия жизненного цикла ядерного топлива находится под жестким контролем. Получила развитие Единая государственная система обращения с РАО, формируется технологическая основа обращения с накопленным ОЯТ с учетом потребностей двухкомпонентной энергетики. Активно идет цифровизация и роботизация процессов. Развернута и открыта для получения информации система АСКРО (автоматизированная система контроля радиационной обстановки), количество постов превысило 1150 единиц.

Появился понятный инструмент финансирования — федеральные целевые программы. Самые масштабные программы — «Ядерная и радиационная безопасность» (ФЦП ЯРБ). В рамках первой ФЦП ЯРБ (2008–2015 годы) были решены наиболее острые неотложные проблемы ядерного наследия. В наступившем году исполняется ровно 10 лет, как стартовал второй этап программы (ФЦП ЯРБ-2, 2016–2035 годы). В его рамках мы планомерно переводим объекты ядерного наследия в безопасное состояние, существенно сокращаем объем накопленных ОЯТ и РАО.

Мы приобрели ценные компетенции. В рамках программ были выполнены просто уникальные работы: например, выведены из эксплуатации два промышленных уранграфитовых реактора (ПУГР) в Северске и Железногорске. Значимость этих проектов не только в их беспрецедентной технической сложности, но и в том, что полученный опыт может быть использован дальше.

Подвели черту под многолетним проектом утилизации плавтехбазы «Лепсе» — «самого опасного», как его называли СМИ, судна в мире. Завершили утилизацию всех выведенных из эксплуатации атомных подводных лодок из советского наследия (их более 200).

Ликвидируем пункты временного хранения РАО и параллельно строим надежную инфраструктуру — развиваем мощности по обращению с РАО и систему приповерхностных пунктов финальной изоляции отходов. В конце прошлого года завершилось строительство первых очередей двух новых пунктов в Северске и Озерске.

Развиваем инфраструктуру по долговременному хранению и переработке ОЯТ. Это наш задел на будущее, «месторождения» ценных материалов для энергосистем поколения IV. Расширяем мощности опытно-демонстрационного центра в Железногорске: в прошлом году запустили вторую очередь, где будем отрабатывать технологии для промышленной переработки ОЯТ.

И хотя больше нет «горящих» в экологическом отношении объектов, все выполненное — это примерно четверть объема работ, запланированного до 2035 года, в срок, на который рассчитана ФЦП ЯРБ-2. И именно наработанный опыт позволит нам двигаться дальше в хорошем темпе.

— Можно ли надеяться, что ядерное наследие в достаточной мере оценено и не будет прирастать неприятными находками из засекреченного прошлого?

— Мы уже два десятка лет инвентаризируем объекты — 99,99% объектов и мест расположения объектов использования атомной энергии, проектных и непроектных захоронений на сегодняшний момент известны и находятся под нашим контролем. Мы имеем все нужные инструменты: нормативное регулирование, компетенции и инфраструктуру (ФГУП «РАДОН») для оперативного реагирования на случай, если нечто подобное вдруг обнаружится. Отраслевые объекты «Росатома» — под тотальным контролем. Но оставляю долю процента на неизвестность, поскольку нельзя исключать, что в нашей огромной стране найдется что-нибудь еще, ведь ядерное наследие связано не только с хозяйством «Росатома» — радиоактивные источники используют в промышленности (контроль металла), в приборах, в медицине, в учреждениях Минобрнауки, в Министерстве обороны, в «Роскосмосе». Даже в крупных городах на различных территориях изредка находятся объекты с радиоактивностью — их после выявления переводят в безопасное состояние. Есть обширные территории Севера, Дальнего Востока — там тоже бывают находки. Например, использовавшиеся для обеспечения навигации радиоизотопные источники электроэнергии (РИТЭГи) на 99,9% учтены и ликвидированы, но как раз в прошлом году на одной из малодоступных сопок нашли еще один — и оперативно, во взаимодействии с Ростехнадзором и властями вывезли его для переработки. Главное, что абсолютное большинство наследия, практически всё, находится под контролем государства.

— Расскажите, пожалуйста, подробнее, как именно осуществляется государственный контроль и по каким принципам выбирается конкретный сценарий для сложных случаев.

— Госкорпорация — прежде всего федеральный орган исполнительной власти в области обращения с радиоактивными отходами. Нам поручена разработка законодательства и части нормативной документации, создание системы учета и контроля в сфере РАО для всей страны. И РАО, и ОЯТ в большинстве своем сосредоточены в «Росатоме». Причем только для нас обращение с этими видами материалов является основным видом деятельности.

В формирование государственной политики «Росатом» уже сделал решающий вклад. При нашем активном участии создана законодательная база — основа для развития системы учета, контроля и обращения с РАО. Создана система нормативно-правового регулирования, которая более детально говорит, как действовать по тем или иным направлениям. На основании этих документов в эксплуатирующих организациях создаются локальные нормативные акты, которые регулируют распределение ответственности и взаимодействие внутри предприятий. Все это отражается в регламентах и должностных инструкциях: документами зафиксировано, как на каждом конкретном рабочем месте, в производственном помещении обращаться с тем или иным видом материалов, какую технологию применять, в каком порядке. Это многоуровневая работа.

Государственная политика — это прежде всего последовательная логика, которая должна присутствовать и в технологических решениях. В основном для нашей деятельности, согласно федеральному закону № 190-ФЗ «Об обращении с радиоактивными отходами…», отходы разделяются на «удаляемые» и «особые». Разница в том, что «особые отходы» безопаснее оставить на месте, обеспечив их надежную изоляцию, чем пытаться их извлечь и перезахоронить. Эта логика совершенно, на мой взгляд, верная и действует при выборе решения, как поступить, например, с графитовой кладкой: она в ряде случаев может относиться именно к «особым, неудаляемым отходам». В случае, если изъять и перезахоронить кладку безопаснее (и это экономически приемлемо), то так и нужно поступить. Это основано не на интересах эксплуатирующей организации, не на «хочу / не хочу» и не на чьем-то личном мнении. В основе решения — проработки ученых, инженеров, представителей эксплуатирующих организаций с оценкой последствий для окружающей среды и населения. Мы принимаем решение что-то захоронить или оставить на месте, переведя в «особые радиоактивные отходы», в том числе исходя из места расположения объекта. Например, реакторы военных программ в большинстве случаев не извлекаются, поскольку находятся вдалеке от крупных населенных пунктов, на охраняемой территории. Оставить такие отходы на месте, дополнительно изолировав и обеспечив постоянный мониторинг, безопаснее для окружающей среды и населения.

Еще один критерий — это деньги, которые нужно потратить, чтобы извлечь и где-то окончательно изолировать отходы, переведя в безопасную форму. Эти затраты могут многократно превышать стоимость той многоуровневой системы барьеров, что обеспечит безопасное хранение на месте на длительную перспективу. У нас есть пункты хранения, в которых накоплены большие объемы активности. Но они лежат компактно и изолированно, в известном месте, в стабильной форме. Если мы решим их перезахоронить еще безопаснее, то нужно построить рядом радиохимический завод, чтобы извлечь и переработать; рядом еще цех для контейнеров и систем защиты; где-то новый пункт хранения. Все это не только будет стоить денег, но и создаст на каждом этапе передела и транспортировки новые риски. В этой логике может быть более правильно, если этот пункт хранения останется — как компактный объект, окруженный многобарьерной защитой, с постоянным мониторингом на протяжении всего периода потенциальной опасности. На мой взгляд, в этом и заключается правильный государственный подход.

Но чтобы принять решение, «особый» это отход или «удаляемый», необходимо обоснование, что так можно сделать. Мы разрабатываем проект, обязательно проходим общественные слушания, моделируем воздействия, доказываем Ростехнадзору нашу позицию, чтобы получить лицензию на эксплуатацию такого объекта. Но вы, конечно же, спросите, как быть с теми отходами, распад которых займет сотни тысяч и миллионы лет…

— И как? Вода камень точит, и на миллион лет никто не поручится.

— Да, но наука развивается. Если раньше невозможно было летать в космос, но полетели; не было базы на Луне, а теперь «Росатом» делает для нее энергетическую установку; не летали на Марс, но и к этому приближаемся шаг за шагом. Длительное хранение — такая же история развития технологий. Объем наших знаний растет. Модели обосновывают работу инженерных решений на тысячелетие, это верифицируется. Хотя атомных объектов с таким возрастом нет, но за 80 лет нашей отраслевой истории мы набрали хорошую статистику, математический аппарат на основании наших знаний может подсказать, правильно ли мы делаем прогнозы. Сейчас на миллион лет прогнозировать нельзя, и нам предписано регулятором осуществлять мониторинг на протяжении того срока, сколько будет существовать объект. По-другому к этому вопросу подходят за рубежом: если доказали регулятору, что законсервировали отходы безопасно, то можете уйти с площадки. Наш закон по обращению с РАО, сколько бы ни указывали на лучшие зарубежные практики, и наши нормы — в десятки раз жестче. В России выбран жесткий подход государства к созданию нормативной базы, в том числе чтобы закон не пытались обойти.

— С одной стороны, хорошо, что у нас самые жесткие законы, но не обременяет ли это атомную отрасль излишними затратами?

— Безопасности много не бывает. А законодательство — динамичная система. Нормативная база зависит от наших знаний, от развития науки, от опыта эксплуатации. Если новые знания говорят о том, что нормативную базу требуется корректировать (если есть доказательная база), то можно и ослаблять нормы (а где-то, наоборот, усиливать). Такая работа непрерывно проводится, и в этом балансе мы взаимодействуем с регулятором и общественностью.

— Какова государственная политика в области переработки ОЯТ? И как определяется экономическая целесообразность фракционирования РАО, остающихся после переработки ОЯТ?

— Государственная политика начинается с вопроса, нужно ли перерабатывать ОЯТ вообще, и только потом — как перерабатывать. Далеко не все страны ответили на первую часть вопроса положительно. Большинство стран, имеющих ядерную энергетику, не перерабатывают ОЯТ, а накапливают его, отложив решение проблемы на будущее. За рубежом наиболее продвинутая в части переработки ОЯТ страна — Франция. Активно двигаются в этом направлении Китай и Индия. Остальные сосредоточились на долговременном хранении и захоронении.

Россия приняла решение, что перерабатывать ОЯТ надо, и лично я полностью согласен с этим. Даже не как должностное лицо и технолог, а исходя из здравого смысла: облученная сборка, отработавшая кампанию в реакторе, потеряла лишь около 5% ценных компонентов. Исходя из этого, любое хранилище ОЯТ — это огромный энергетический потенциал, который не используется. Чтобы его использовать, топливо нужно переработать. А дальше уже вопрос: до какой степени перерабатывать, какими технологиями мы владеем? На сегодняшний день технология переработки на ПО «Маяк» позволяет нам выделить регенерированный уран и плутоний, а образующиеся отходы перевести в безопасную форму. Уран и плутоний могут быть использованы на 100%.

Что делать с отходами? Здесь, как обычно, битва ученых, инженеров и экономистов. Ценные компоненты в отходах есть, извлекать некоторые из них стоит. Америций, цезий и стронций используются в РИТЭГах, в других направлениях. Частично можно получать из определенных компонентов, того же нептуния, «энергетический» плутоний-238. Что делать с остатками? Одна точка зрения — привести в безопасную форму для финальной изоляции и оставить. Другая — их можно утилизировать в действующих быстрых реакторах. Мы сейчас проводим исследования, насколько такая утилизация может быть экономически целесообразной.

Первичные расчеты показывают, что на длительном периоде сжигать минорные актиниды выгоднее, чем идти по цепочке со строительством пунктов глубинного захоронения, контейнеризации, созданием барьеров, хранением. Чтобы доказать возможность утилизации в быстрых реакторах, мы уже сделали на ГХК америций-нептуниевую сборку и отправили ее в реактор БН-800. Через полтора года получим ответ, эффективно ли прошло дожигание первой партии минорных актинидов. Будем постепенно повышать процент их содержания в сборке и каждый раз будем доказывать регулятору, государству и обществу, что такое дожигание возможно, безопасно и экономически приемлемо.

Следующий шаг — создание жидкосолевого реактора, который потенциально сможет дожигать фракцию минорных актинидов еще более эффективно. Этот реактор, а точнее опытная исследовательская установка, сейчас на стадии проектирования. Перспектива реализации всей технологии — не год и даже не пятилетка. Это новый тип реактора, по сути, отработка технологии. В зрелом виде она будет нужна к 2040-му, и сейчас у нас выстроена планомерная работа, чтобы последовательно прийти к результату.

— Получается, что к результату мы идем несколькими путями сразу? Есть ведь и идея пристанционного топливного цикла?

— Эта идея с размещением на площадках АЭС радиохимических мини-предприятий, безусловно, хороша по своей сути: предполагается, что новые блоки с реакторами на быстрых нейтронах сами переработают свою минорную часть и обеспечат себя новым топливом и т. д. Когда реализуемость локального, пристанционного топливного цикла будет подтверждена технологически и обоснована экономически, это станет действительно прорывным решением. А пока отрасль идет к этому, нужно развивать и параллельные пути, в числе которых и большие радиохимические предприятия, и упомянутый реактор-дожигатель. Тем более что нужно переработать значительный объем уже накопленного ОЯТ, наработать плутоний для стартовой загрузки быстрых реакторов…

Таким образом, все сценарии — хранить ли, дожигать ли в ЖСР или в БН, строить ли большой завод или организовать пристанционную переработку — находятся в развитии и, не дублируя друг друга, эволюционируют. И это хорошо.

Обратите внимание, что практически все идеи, которые мы сегодня развиваем (и быстрый реактор, и жидкосолевой), начали отрабатывать еще несколько десятилетий назад, но многие из них тогда не получили развития, поскольку не была готова наука и промышленность: нужны конструкционные материалы, приборная база, технологии. Все предложения, которые мы хотим реализовать, соответствуют сегодняшнему уровню науки и техники. Но и нам есть еще над чем работать.

Для нас, например, также крайне актуально создание безлюдных производств, с применением робототехники и современных систем управления. Радиохимические технологии очень опасны для человека, но мы знаем, что создать безлюдное производство точно можем. На направлениях по робототехнике и автоматизации есть дефицит и людей, и решений, но именно создание роботизированных производств позволит справиться с кадровой проблемой.

— Каковы сегодня главные технические «дефициты», которые могут помешать реализации, к примеру, проекта ЖСР к установленным срокам?

— Нужно смотреть не на директивную дату, а на решение поставленной задачи в логике обоснования безопасности. Новый реактор создается по классической схеме, проходит все жизненные стадии создания. Это материалы конструкции реактора и технология сварки, разработка солевой композиции, разработка топлива, АСУ ТП для управления и т. д. На каждой стадии мы должны регулятору доказывать безопасность. На мой взгляд, есть два ключевых вопроса, определяющих критический путь. Первый — это материал реактора, поскольку солевой расплав крайне коррозионно опасен. Материал предложен, идет наработка доказательной базы, что этот сплав будет устойчив в жидкосолевой среде. Материаловеды докажут, что смогут его сделать. Мы отправим образцы в реактор, пооблучаем, проведем ряд коррозионных исследований. Второй вопрос — обеспечение отсутствия воды и кислорода, контроля и управления этими факторами во всей окружающей реактор инфраструктуре. Такие НИОКР тоже идут. Все это вместе должно привести к созданию исследовательской реакторной установки, которая докажет, что технология работоспособна. Кстати, есть идея, что такой реактор вообще сможет работать без плутония, используя в качестве делящегося материала только отходы.

ЖСР создают и в других странах — сейчас реализуется более 15 проектов таких реакторов. Но большинство стран идут по ториевому циклу, особенно Китай и Индия, где запасы тория одни из самых богатых. Россия же (как и Франция) идет по другому направлению — создает ЖСР для дожигания опасных миноров.

— Имеет ли эта работа, не только создание ЖСР, но и вся деятельность по бэкенду, перспективы для международного сотрудничества, когда политическая обстановка разрядится и время вылечит эмоции?

— Безусловно, да, поскольку в мире накоплено свыше 360 тыс. тонн ОЯТ. Я думаю, что большинство стран, которые пока просто хранят топливо, тоже придут к мысли о необходимости переработки. «Росатом» — мощный игрок на этом рынке, и у нас есть ряд предложений.

Также для всего мирового сообщества, которое пока пребывает в открытом топливном цикле, актуальна и вторая часть проблемы — образующиеся радиоактивные отходы, вопросы их утилизации. В РФ еще до 2022 года была сформулирована концепция предложения для зарубежного рынка: выделение из ОЯТ короткоживущей фракции, обеспечение сравнительно недорогого хранения в течение 300 лет, а долгоживущие минорные актиниды можно сжечь в реакторах. Поэтому экспортный потенциал у этой технологии точно есть, и нужно двигаться, прорабатывая технологически и экономически решения на своих запасах.

— Есть ли кадровый дефицит, способный создать сложности для вашей предметной области?

— Кадров не хватает всем, дефицит везде по стране. Как с этим бороться? У нас есть базовый вуз — МИФИ, также мы работаем с политехническими университетами — оттуда получаем самых различных востребованных отраслью специалистов. Эта работа ведется системно, на уровне госкорпорации.

Мы не предполагаем мгновенного, взрывного тиражирования технологий, поэтому нам точно не потребуется завтра 10 тыс. радиохимиков. Другое дело — нам нужно иметь рабочих и инженеров с хорошим базовым инженерным образованием, которые смогут при необходимости доучиться. Наш ОДЦ на Горно-химическом комбинате еженедельно отчитывается о кадровой ситуации, есть и выполняется помесячный план на несколько лет вперед по набору и обучению. Там же, в Железногорске, создается научно-образовательный центр, где под задачи отрасли мы будем готовить персонал. Допустим, в политехе ребята получили базу знаний в объеме бакалавриата и согласны работать в нашей отрасли. Они приходят на предприятие, работают, параллельно получают дополнительные знания на базе научно-образовательного центра. Это уже не просто практика, а, по сути, полное вовлечение в коллектив, получение у действующих сотрудников практических знаний. Этому невозможно научить в вузе, некоторые вещи можно наработать только практикой и опытом. Уже работает радиохимический завод № 235 ПО «Маяк», мы запускаем опытно-демонстрационные центры на СХК и ГХК.

— Мы поговорили о технологиях и перспективах бэкенда — они впечатляют. Но тема остается крайне неоднозначной в общественном сознании.

— Бэкенд — сложная тема, причем со всех сторон: не только с технологической, но и с психологической точки зрения. Люди традиционно с большой настороженностью воспринимают формулировки типа «радиоактивные отходы», «захоронение» и т. д.: радиацию по-прежнему считают фактором высокой опасности, не вдаваясь в детали. Между тем радиационный фон окружает нас в повседневной жизни, даже в бытовых условиях. От природы повышенный радиационный фон есть, например, у гранита. И что теперь, в метро не ездить? По гранитным набережным не гулять? Фонить может даже обычная водопроводная вода — из-за радона, природного радионуклида.

Боишься того, чего не знаешь. Многие десятилетия атомные темы были сверхсекретными, закрытыми. При всей сегодняшней политике открытости, бэкенд никогда не будет полностью понятным для всех, а где непонятно — там домыслы и страхи.

С радиофобией надо работать на всех уровнях, от размещения в СМИ публичных отчетов, от деятельности Общественного совета «Росатома» и подобных институтов до проведения уроков в школах и в детских садах, когда это уместно. Нужно объяснять, что бэкенд обеспечивает будущее для всей отрасли. Мы очищаем и реабилитируем территории, на которых можно создать новые предприятия или построить дома. Мы возвращаем в энергетику огромные энергетические ресурсы, уменьшаем количество радиоактивных отходов, делаем их безопасными для будущих поколений. Наша деятельность — это возможность объединить в единый технологический ландшафт все те наработки, что накоплены в дивизионах и на предприятиях, чтобы сделать страну и мир чище, светлее, богаче.